Проснувшись в больничной палате после несчастного случая в музее, Вадим с ужасом понимает, что мир вокруг него кардинально изменился. Тяжелая статуя, упавшая на него во время ограбления, не только нанесла физические травмы, но и пробудила странный, почти невыносимый дар. Предметы вокруг заговорили – стул жаловался на усталость, часы ворчали о небрежном обращении, а больничная тумбочка делилась сплетнями, услышанными за годы службы. Этот непрекращающийся шум в голове, хаос голосов неодушевленных вещей, грозил свести с ума. В попытке помочь пациенту справиться с тем, что было диагностировано как тяжелая форма посттравматического синдрома и галлюцинаций, психотерапевт предлагает нестандартное решение. Вадима направляют к Инге Леонидовне, владелице антикварного салона, с необычной миссией – охранять коллекцию ценных вещей, взятых в аренду для выставки. Тихая, почти затворническая жизнь Вадима, наполненная до этого лишь рутиной и внутренними замками, оказывается в прошлом. Антикварный салон и его хранимая коллекция становятся для Вадима не просто местом работы, а полем для освоения своего дара и, как ни парадоксально, спасения от него. В тишине залов, среди старинных часов, зеркал и мебели, его способность превращается из проклятия в инструмент. Вещи, обладающие историей и характером, оказываются куда более интересными собеседниками, чем безликие современные предметы. Они рассказывают ему свои истории, делятся секретами прошлых владельцев, а иногда и предупреждают об опасности. Эта уникальная связь позволяет Вадиму не только блестяще выполнять свои охранные обязанности, предвосхищая попытки воровства или порчи, но и начать постепенно распутывать клубок своих собственных давних проблем и страхов, которые он годами носил в себе. Мир людей, который всегда казался ему слишком сложным и болезненным, начинает открываться с новой стороны. А главное, среди этого хаоса голосов прошлого и настоящего, сквозь шепот фарфора и скрип паркета, для Вадима начинает звучать один особенный, живой голос, ведущий его к чувству, которое он уже и не надеялся обрести – к любви, способной примирить его с необычным даром и, наконец, обрести покой в собственном, теперь таком многоголосом, мире.